Актрисой я стала благодаря папе. он сказал мне: «иди и вжарь як следует. никого не бойся. иди и дуй свое!» и вот я «дула» свое!

Мама относилась ко мне довольно критично: «ну что люся? девочка не очень красивая — лоб большой, уши торчат...»

Я очень советский человек из очень советского города харькова.

Мое полупролетарское происхождение и характер вылезали из всех швов моих платьев.

Я боялась москвы, эту столичную публику. все эти словечки: «экспроприация экспроприированных», «экзистенциализм» — я ничего не понимала.

Москва принимает понаехавших, делая очень точный отбор. она оставляет талантливых.

Как ни странно звучит, я с детства мечтала умереть за родину. а когда в 1957 году меня вербовал кгб для работы на фестивале молодежи и студентов, я отказалась, и это меня уничтожило на долгие годы.

У меня в жизни никогда не было такой возможности — хлопнуть дверью и уйти. а вот меня уходили. и я была вынуждена элементарно добывать себе хлеб. в голливуде такое никому не снилось! если бы кто-нибудь из них снялся в «карнавальной ночи», которая принесла миллиарды рублей... а я после картины угол снимала.

Нельзя быть в простое — мотор, свет, текст, форма, костюм — и ты опять живешь. пусть даже и картина средненькая. я почти 15 лет не снималась, поэтому была готова на все, что угодно.

Режиссеры уже не смотрели в мою сторону или делали вид, что меня не знают. а мне потом нужно было сделать вид, что я не помню, что они меня тогда не помнили. а я, к сожалению, помню все.

У меня только в 30 лет квартира появилась. и не от государства, а от развода.

Это сейчас супертехника, долби-шмолби, а тогда я пела в трамвайный микрофон.

После «карнавальной ночи» мне прислали письмо из комитета комсомола: «вы там танцуете и у вас колено видно! как можно?!» это было целое событие: колено!

В театре роль можно ждать годами. знаете, так недолго и состариться.

В фильме «мама» я здорово упала на катке — ногу собирали по кусочкам. 19 осколков. одна нога с тех пор почти на полтора сантиметра короче другой. но или так, или без ноги — ниже колена ее бы отрезали. я звонила из больницы зиновию гердту и спрашивала, можно ли после операции устроиться к нему в театр кукол.

Через три с половиной недели после операции, с гипсом и со всеми штырями и титановыми пластинками, меня повезли в румынию, на каталочке. на общих планах за меня прыгала девушка-дублер — за рогами было непонятно, что это не я. а на крупных планах работала сама. козлята прикрывали мою ногу.

Парадоксально, но именно тогда у меня был завал работы. все режиссеры, которые раньше не замечали меня, вдруг встрепенулись: «я не мыслю картины без вашего участия, дорогая!». я говорила: «я не могу ходить!» — «ходить не надо, будете только садиться и вставать».

Я все время на каблуках. без них я падаю назад. даже домашняя обувь с каблучком.

Женский организм — это вам не гармонь: потолстею-поxудею, потолстею-поxудею. надо держать себя в рукаx.

Я обожаю операторов. это мужская работа. это не актер, который xодит с зеркальцем в кармане. я вообще не понимаю, как можно в актера влюбиться.

У меня никогда не было параллельных романов.

Я бы с удовольствием вышла замуж один раз и на всю жизнь — я однолюб.

Если меня обманывают — я не могу смотреть ему в глаза после этого. и ухожу, исчезаю. я же скорпион, серая ящерица. ей обрубили хвост, она уползает, где-то трясется в пещере, потом хвост вырастает, она опять вылезает. это про меня.

Любовь — возбудитель жизни, очень сильный. но когда я смотрю, едет машина с шариками, мне их заранее жалко. я уже вижу развод, коляску, детей орущих, кто встанет, кто не встанет к ребенку... я пессимист.

Кобзона я забыла как страшный сон.

Я никогда не пила, не курила. никогда не гуляла до утра. выпила, голова кружится — ой, не мое. курить меня столько раз учили. ну не могу я — организм выталкивает.

Басилашвили закрыт. сначала я даже не знала, как его отчество. первый кадр — зима, финал картины, мы где-то в люберцах, холод, ужас, 28 градусов. обоим хочется в уборную. а это ж поле голое, гора. он с одной стороны пописал, я с другой. а к концу картины это был родной человек.

Бернес говорил: «ты такая дура зеленая, но не бл** — хорошая, цельная»

Самоирония — хорошая броня.

Советский союз был прекрасен тем, что приехав в любую точку этой огромной страны, я везде была своя, и никто не спрашивал меня — кто я — русская или украинка. для всех я была родная. а теперь для поездки с выступлением в родной харьков нужно заполнять кучу бумаг.

Любому благодарному человеку и я благодарна. я очень благодарная. очень.

В детстве, на школьном утреннике мой праздничный костюм всегда состоял из форменной фуражки почтальона и житковской «толстой сумки» на ремне.

В моем понимании стильно выглядеть — это прежде всего не быть смешной. самое страшное для человека — быть смешным. не уметь взглянуть на себя со стороны.

Дома я все с себя сбрасываю. там я такая несчастная. тихонько хожу, могу ссутулиться. увидев меня дома, во мне можно разочароваться.

Если я после спектакля пришла не усталой, значит, что-то не так сделала, не выложилась до конца.

Я никогда не могла называть точную сумму своего гонорара, говорила: «сколько дадите».

Мать я, честно говоря, никакая. актрисе нельзя быть матерью. все нужно отдавать или профессии, или детям. я выбрала первый путь. хотя это, может, и жестоко.

Я привыкла, что газета может написать, что у гурченко отнялись ноги, а я в этот момент танцую на сцене.

Талант должен рождаться с локтями. а у меня их нет.

Крестов и шрамов на мне много.

Вот, например, спросят: «как вы себя чувствуете в роли стареющей женщины?» я все прекрасно понимаю, паспортные данные они и есть паспортные данные, но не до такой же степени.

У меня уже нет моих поклонников-одногодок — вымерли все.

Ну да, я не позвала на свой бенефис ни одну женщину. а зачем? что я буду с ней делать? выяснять, у кого больше морщин?

Вот если вам скажут, что вы говнюк — пойдите докажите, что это не так.

Думаю, что меня так никто и не знает.