Энтони Хопкинс: «Суть актерской профессии — умирать перед зрителем»

78-летний голливудский актер о трудоголизме и больном эго

Энтони Хопкинс: «Суть актерской профессии — умирать перед зрителем»


Buro 24/7 встретился с Энтони Хопкинсом и расспросил, зачем столько сниматься, как победить алкоголизм и чем полезно уязвленное эго

Энтони Хопкинсу 78 лет, а его фильмография —готовый рейтинг «Ста картин, обязательных к просмотру». Есть признанная классика вроде «Молчания ягнят» и «Человека-слона», голливудские эпики уровня «Дракулы» Брэма Стокера и сериалы, которые смотрят запоем. Ожидаемая премьера осеннего сезона— новый сериал «Западный мир» с Хопкинсом в главной роли — чуть ли не самое дорогое шоу в истории телевидения, которое критики называют конкурентом «Игры престолов». Накануне выхода сериала Buro 24/7 встретился с одним из главных британцев Голливуда и подробно с ним поговорил. Приготовьтесь к продолжительному чтению.

Недавно вышел телефильм «Костюмер» по пьесе Рональда Харвуда, где вы сыграли главную роль. А кто вас одевает в жизни?

Моя жена. Она всегда проверяет, что я надел, — и почти всегда вносит коррективы. Даже сегодня, когда я собирался на эту встречу, она позвонила из Малибу и проинструктировала, как одеться.

Энтони Хопкинс: «Суть актерской профессии — умирать перед зрителем» (фото 1)

В сериале «Сердца и цветы», 1970 год

В центре пьесы Харвуда — актер и его отношение к актерскому ремеслу. Как вы сами понимаете суть этой профессии? Знаком ли вам диссонанс между тем, какой вы, и тем, каким хотели бы себя видеть?

Мой персонаж Сэр больше всего на свете хочет превзойти самого себя, достичь некоего абсолюта, но не понимает, как это сделать. В итоге накануне премьеры он сходит с ума — и лишь в своем безумии представляет миру совершенную работу. Достигнув желаемого, осознав, что сделал действительно больше и ярче, чем предполагал, что когда-либо сможет, освободившись наконец от внутренних ограничений, он умирает. Вот в стремлении к этому абсолюту, в стремлении преодолеть внутренние блоки, в том, чтобы каждый раз сходить с ума и умирать перед зрителем, и есть суть актерской профессии, на мой взгляд.

Ваш герой не справился бы без своего костюмера, а если точнее — без преданного помощника и друга. Скажите, приходилось ли вам встречать таких людей, как Норман?

Когда я служил в Национальном театре, у нас был костюмер, он работал со всей труппой. Его звали Лесли Хихо. Это был один из самых одиноких людей, которых я когда-либо встречал. Вся его жизнь проходила между работой в театре и заботой о коте по кличке Тигр. Актеры часто были грубы с ним, заставляли бегать в паб за пивом, а он, пыхтя и задыхаясь, выполнял все их капризы — хотя ему, старому человеку, все это было крайне непросто. Потом я пересекался со многими костюмерами в самых разных странах мира, и все они были людьми совершенно другой породы. Но Норман (я имею в виду именно воплощенного МакКелленом Нормана) из всех встреченных на моем пути костюмеров больше всего похож на того одинокого старика, с которым я работал в пятидесятые. Кстати, сам Иэн тоже знал Лесли — мы вспоминали его вместе перед началом съемок.

«ДОЛЖНЫ БЫТЬ ПРИНЦИПЫ, ПО ПОВОДУ КОТОРЫХ ТЫ НЕ ПОЙДЕШЬ НА КОМПРОМИСС НИ С СОБОЙ, НИ С МИРОМ»

Что еще вспоминалось вам во время съемок «Костюмера»?

Шестидесятые — те времена, когда я служил в Королевском национальном театре в Лондоне. Казалось, что я не вписывался в труппу, был таким аутсайдером. Я играл в спектаклях с Лоуренсом Оливье и Альбертом Финни, но это были небольшие роли — да и вообще, довольно нудная, однообразная работа. Но это не то, что приходит в голову в первую очередь. В первую очередь я вспоминаю, как шестидесятилетний Оливье, который уже тогда болел раком, играл Отелло. Он проклинал все на свете, мучился от боли и провалов в памяти, но каждый вечер выходил на сцену и играл на разрыв аорты. Мы с Иэном на площадке только и делали, что болтали о былых временах. Ребята из съемочной группы даже шутили, что нам не нужны репетиции — достаточно просто посидеть и поговорить о прошлом.

«Костюмер» вышел настолько атмосферным, что невольно чувствуешь себя непосредственным участником — или хотя бы свидетелем — событий. Как удалось добиться такого?

Ричард Эйр много лет управлял Королевским национальным театром, поэтому у него очень особое чувство пространства. Он сразу предложил снимать исключительно внутри театра: на сцене и особенно в закулисных помещениях. Все эпизоды, действие которых происходит во внешнем мире, вырезали: Рич хотел вызвать, как он сам говорил, ощущение, близкое к клаустрофобии. Поэтому мы вообще не выходили за пределы театра. Снимали в театре Хакни Эмпайр, где впервые сыграл на сцене Чарли Чаплин — посыльного Билли в пьесе «Шерлок Холмс» в постановке Уильяма Джиллетта. Мой дед смотрел этот спектакль, а потом рассказывал нам с отцом. Эти рассказы я, разумеется, тоже вспоминал в процессе съемок. И вспоминал бомбежки Ливерпуля. Я был совсем мальчишкой, но все это помню. Ричард создал такую атмосферу, когда вокруг чувствовалось и величие театра, и страх, какой бывает у людей только в военное время. Могу точно сказать: пока длились съемки, я ужасно не любил выходные — ждал понедельника, чтобы снова вернуться на площадку.

Кадр из фильма «Костюмер», 2015 год
  • 01
  • .
  • 03

Кадр из фильма «Костюмер», 2015 год

В прошлом году я беседовала с сэром Иэном. Он рассказал, что обсуждал грядущего «Костюмера» с Томом Кортни и Кортни ответил: «Снимать этот фильм все равно что переписывать Рембрандта». Видимо, имел в виду, что экранизацию 1983 года превзойти нельзя. Что об этом думаете?

Кроме Иэна с Томом виделась и Эмили Уотсон, и ей он сказал то же самое. Я понимаю его раздражение: все-таки мы сделали свою версию произведения, в котором в свое время блистал именно Том, причем и на сцене, и в кино. Но если Иэн принимает все близко к сердцу, то меня не особо волнует чужое мнение. Я получил напутствие от Альберта Финни — его слова мне передал Рональд Харвуд (английский писатель и сценарист. — Прим. Buro 24/7). Финни пожелал мне «не облажаться», скажем так, — только выразился несколько грубее.

Ваш персонаж Сэр — актер с непомерным эго. А как обстоят дела с самооценкой у вас?

Я считаю, определенная степень нарциссизма нужна: это формирует чувство собственного достоинства. Называйте как хотите: эго, тщеславием, — но человеку эти качества необходимы, чтобы двигаться вперед. Важно знать себе цену и иметь стойкие убеждения. Особенно здесь, в Голливуде. Расскажу вам историю про Ричарда Бертона. Я родился в Порт-Толботе, в Южном Уэльсе. Там же родился и жил Бертон. Мой отец был пекарем, а мама управляла магазинчиком при папиной пекарне. Сестра Бертона, Сесилия, заходила к нам в лавку постоянно. Однажды я пришел в их дом попросить у Ричарда автограф, и она меня сразу узнала и провела внутрь. Я застал Бертона в ванной, бреющимся. Он повернулся ко мне, сверкнул глазами и спросил: «Ты говоришь по-валлийски?». Я помотал головой, а он лишь бросил в ответ: «Значит, ты не настоящий валлиец», — и продолжил бриться. И я ушел ни с чем. Пока я спускался вниз по холму, мимо пронесся серый «Ягуар». В нем сидел Бертон с женой. Жена приветливо махнула мне рукой, а он демонстративно отвернулся. И мне тогда отчаянно захотелось убраться из этого места навсегда. Я не имею в виду Уэльс — обожаю свою страну. Я имею в виду эту точку, в которой я почувствовал собственную неполноценность. Ощущение неполноценности вдруг стало настолько противным, что я раз и навсегда решил: хочу преодолеть эту ситуацию, хочу что-то значить и чего-то стоить. Это было желание доказать, что я могу быть лучше самого себя. Мне захотелось иметь столько же достоинства, сколько было в Ричарде Бертоне, чтобы вот так запросто играть с психикой других людей, как только что он поиграл с моей, лишь задав вопрос. В тот день родилось мое чувство собственного достоинства, а точнее желание доказать, что я достоин внимания и уважения. И это очень здоровое желание, на мой взгляд. Вот такой сложный ответ на ваш вопрос...

«КАЖДОМУ НУЖНА ОПРЕДЕЛЕННАЯ СТЕПЕНЬ НАРЦИССИЗМА: ЭТО ФОРМИРУЕТ ЧУВСТВО СОБСТВЕННОГО ДОСТОИНСТВА.»

Прошло уже без малого 25 лет с момента выхода «Молчания ягнят», где вы сыграли свою самую известную роль, Ганнибала Лектера. Что эта роль для вас значит? Как вы вообще к ней относитесь?

Лектер? Боже, как давно это было! После того как фильм вышел, мне часто говорили: «Вы чудовище!». Люди думали, что я и есть живое воплощение Ганнибала Лектера. Я же пытался объяснить, что я всего лишь актер, исполнивший роль. Но нет, им было проще считать меня дьяволом во плоти. Такова актерская жизнь: ты никогда не знаешь, как публика воспримет ту или иную историю. У меня были и взлеты, и самые настоящие провалы. Поэтому я с таким воодушевлением взялся за «Костюмера» — думаю, это как раз картина из категории удавшихся. В ней я постарался доказать, прежде всего самому себе, что у меня еще есть порох в пороховницах. Когда мы снимали сцену репетиции в театре, мне даже захотелось сыграть короля Лира не фрагментарно, как в картине, а по-настоящему. Кстати, вот тот же король Лир, например, он плохой человек или нет? По мне, так он скорее вступил в пору второго детства и совсем потерял самообладание и терпимость. Помню, когда американцы вошли в Порт-Толбот, они привезли с собой жвачку. Один солдат дал мне тогда пачку этой жвачки, а мама сказала поделиться с соседским мальчишкой Питером Джонсом. Я по-детски ненавидел этого Питера Джонса и поэтому отдал ему всю пачку — было неприятно думать, что я буду с ним что-то делить. «Либо все мне, либо ему, но делиться не буду». Так же ведет себя король Лир.

Энтони Хопкинс: «Суть актерской профессии — умирать перед зрителем» (фото 2)

Кадр из фильма «Молчание ягнят», 1990 год

Энтони Хопкинс: «Суть актерской профессии — умирать перед зрителем» (фото 3)

С Джоди Фостер, 1991 год

В этом году на Каннском фестивале в секции «Каннская классика» показали фильм 1992 года с вашим участием — «Говардс-Энд». Когда вспоминаете об этом фильме, что приходит на ум?

Джеймс Айвори, который снял «Говардс-Энд», — редкий пример режиссера, точно знающего, что хочет получить в итоге. Но несмотря на свое четкое видение, он дает актерам известную степень свободы в работе, право выбора. Прекрасно помню первый день на съемочной площадке. Эмма Томпсон и Хелена Бонем Картер уже успели друг к другу привыкнуть, а я только приступал к работе. Так вот, я вошел к ним в кадр буквально играючи, очень легко и гладко, хотя Эмму я знал в то время поверхностно, а Хелену вообще впервые видел. А через пару дублей Джеймс уже крикнул: «Снято!». Даже наша знаменитая сцена с Эммой Томпсон, в которой она пытается достать книгу, была снята легко и просто, без напряжения и суеты. Мне кажется, эта сцена именно потому и вошла в историю кино, что мы снимали ее без ощущения, что творим на века. Мы просто плыли по течению, просто чувствовали друг друга. Когда же постоянно прокручиваешь в голове мысль, что эпизод должен быть гениальным, чтобы его изучали потомки в университетах, ничего из этого не выйдет.

«КОНТРОЛЬ НАД СОБОЙ И НЕРВАМИ — НАШЕ ВСЕ»

Был ли в вашей карьере проект, — фильм или театральная постановка — который вы вспоминаете как настоящую катастрофу?

Помню момент, когда я испытал такой страх, какого не испытывал ни до, ни после. Это было в Национальном театре. В один прекрасный день меня внезапно попросили заменить на сцене Лоуренса Оливье в пьесе Стриндберга «Пляска смерти». Я был на 30 лет моложе Оливье — и к такому вообще не готов. Тем не менее, когда в театр пришла жена Оливье, Джоан Плаурайт, со словами, что Лоуренс в больнице и играть не сможет, театр не отменил представления, а решил ввести дублера. Я всячески упирался, но руководство настаивало. Так, в ноябре 1967 года я стоял на сцене и репетировал вместе с Робертом Стивенсом и Джеральдин МакЮэн. Я знал наизусть каждую строчку, но так волновался, что начал говорить быстро и очень высоким голосом. Тогда режиссер Глен Байам Шоу остановил меня, попросил сбавить обороты. И я сбавил их с 55 миль в час до 10 миль в час. Я же был молод и хотел доказать, чего стою, поэтому погнал во всю прыть. А Шоу вернул меня на землю — я замедлился и снова почувствовал собственный пульс. Помню, что Джеральдин МакЮэн была бледной как смерть: она играла мою жену и очень волновалась за результат, ведь я только входил в роль и не было никаких гарантий, что все будет хорошо. В день премьеры, чтобы я выглядел старше, мне остригли волосы и наложили грим. Аккурат перед спектаклем я закурил и вдруг почувствовал, что руки не слушаются. Нервы были на пределе, тело стало будто ватным — и я ничего не мог с этим поделать. Но когда поднялся занавес и я произнес первую строчку, все резко изменилось: мой голос звучал уверенно, без единого признака волнения, хотя в голове постоянно проносилась мысль о том, что ничего не выйдет. Что люди меня засмеют, ведь я даже близко не великий Лоуренс Оливье. Но публика приняла нас тогда на ура. На следующее утро мне позвонил сам Оливье: «Ты был хорош». Оказалось, что он сбежал из больницы прямо в халате, чтобы посмотреть хотя бы первый акт. Я рассказал ему, что от волнения сменил пять маек, которые промокли насквозь. «Это страх», — ответил Оливье. Тогда я спросил, сколько нужно времени, чтобы избавиться от этого страха. И Лоуренс сказал: «Двадцать пять лет».

Энтони Хопкинс: «Суть актерской профессии — умирать перед зрителем» (фото 4)

Помогает ли этот страх актеру или мешает?

Здесь важен баланс. Если перед выходом на сцену ты не волнуешься, это ненормально. Но в первые минуты представления тебе нужно совладать с собой, чтобы волнение уступило место профессионализму и творчеству. Контроль над собой и нервами — наше все.

Предварительное волнение должно быть обязательно. Еще полезно иногда сомневаться в себе: пока мы сомневаемся, мы стараемся стать лучше. Снова вспомню момент, когда Ричард Бертон отказался дать мне автограф. Я тогда не просто стал сомневаться в себе и собственной значимости, я сильно разозлился и пообещал, что обязательно возьму реванш у всех, кто в меня не верит. Вот совет, который дал мне Лоуренс Оливье: «Развивай в себе инстинкт убийцы». Это не означает, что ты должен быть монстром. Это означает, что у тебя должны быть какие-то принципы и какие-то позиции, по поводу которых ты не пойдешь на компромисс ни с собой, ни с миром. Нужно уметь преодолевать страх. Именно этому я учу молодых актеров. Страх будет всегда, но его каждый раз нужно побеждать. Страх, волнение, напряженность — они сопровождают актера на протяжении всей карьеры. И это нормально: это значит, что вам не все равно, что вы действительно живете тем, что делаете. Но нельзя позволять этим чувствам засасывать тебя в болото.

Позвольте вернуться к разговору о Ричарде Бертоне. Известно, что он не смог справиться с внутренними демонами, с которыми вы, в свою очередь, справились. Что помогло вам противостоять им?

Вы о каких демонах? Об алкоголизме? Да, он действительно не справился... Видите ли, алкоголизм — очень сложная штука. С одной стороны, ты пьешь, когда счастлив, с другой — чтобы утопить свои печали. Но слово «демон», на мой взгляд, слишком сильное. Я бы сказал, что это скорее некая уязвимость, страх — все мы в тот или иной период жизни сталкиваемся со страхом и чувствуем уязвимость. Их надо побороть. Если в этой битве мы проигрываем, то назад дороги нет. Но если собираем все силы в кулак, идем до конца, то в итоге побеждаем. Нельзя опускать руки, нельзя отчаиваться — нужно продолжать бороться за себя. Эта борьба и есть страсть к жизни. У меня есть страсть, поэтому я столько работаю. Работа — моя борьба.

«ПОЛЕЗНО СОМНЕВАТЬСЯ В СЕБЕ: ПОКА МЫ СОМНЕВАЕМСЯ, МЫ СТАРАЕМСЯ СТАТЬ ЛУЧШЕ»

Что заставляет вас нервничать?

Деньги. Ненавижу говорить о бизнесе, прибыли и деньгах вообще. Моя жена вроде уже привыкла к этому, но агент все никак не может успокоиться. Переживает, что я в один момент брошу кино и погружусь с головой в театр. Что ж, он прав: моя мечта — вернуться на сцену и играть как можно больше. И я намерен эту мечту осуществить. Как по мне, лучшее в кино — это возможность зарабатывать столько денег, чтобы заниматься тем, что действительно нравится. А мне нравится играть в театре. Наверное, это странно — вот так запросто рассказывать о своих планах. Но я придерживаюсь того мнения, что если мечты высказывать вслух, то они обязательно будут услышаны и станут реальностью. А кино... Как индустрия меня кино не интересовало вообще никогда. Если я и переживал, то не из-за гонораров, рейтингов или съемочных процессов, а из-за своей игры. В личной жизни я вообще не нервничаю — там все очень мирно и спокойно. Недавно познакомился с очень интересным психотерапевтом, его зовут Натаниэль Бранден. Он в беседе высказал любопытную мысль о том, что низкая самооценка — это обратная сторона эгоизма. Человек, живущий с низкой самооценкой, всегда стремится получить внимание и подтверждение, что все хорошо. И я понял, общаясь с ним, что всю жизнь манипулировал людьми. Хотел, чтобы они все время подтверждали, что я чего-то стою. Моя застенчивость и неуверенность, все мои переживания были лишь оборотной стороной эгоизма.

Вы теперь тоже считаете, что все переживания и любая неуверенность в себе — обратная сторона эгоизма? Может, это просто следствие вашего темперамента?

Последние несколько недель я как раз проводил глобальную инвентаризацию своих мыслей, чувств и проявлений. Пришел к выводу, что, например, моя супердисциплинированность и категоричность в отношении непрофессионализма — на самом деле серьезные недостатки. Я должен быть хоть немного мягче с собой и другими. Пока я очень требователен и переживаю, если кто-то что-то делает по-своему, а не так, как я это вижу. Например, впадаю в бешенство, если человек опаздывает на встречу. Или раздражаюсь, если кто-то вроде как физически присутствует, но своих обязанностей не выполняет. Однажды я работал в Англии с режиссером, который был как раз из такой породы: он номинально всегда был на месте, но не делал ровным счетом ничего. И я тогда совершил фундаментальную ошибку. Вместо того, чтобы попрощаться с ним и уйти из проекта, я решил взять на себя обязанности режиссера, чтобы ткнуть его носом в его же непрофессионализм. Из этой затеи не вышло ничего — я лишь повредил спину и в очередной раз травмировал свое болезненное эго. Но я был так зол на него, что не мог адекватно оценить свои силы, — мне хотелось задеть его больше, чем хотелось сделать что-то стоящее. В итоге газеты разнесли нас в пух и прах — вот тогда я и понял, что мой эгоизм заставил меня совершить большую ошибку. Но вообще, да, я не терплю непрофессионализма и непунктуальности. Есть люди, с которыми мне настолько тяжело работать, что я сразу отказываюсь от проекта, если узнаю, что они там тоже будут. Но я не менее требователен и к самому себе — по отношению к себе я просто тиран! На любую встречу я приду часа на три раньше, лишь бы не опоздать. Это не добродетель, отнюдь. Это скорее дефект личности.

Кадр из сериала «Мир Дикого Запада», 2016 год

Кадр из сериала «Мир Дикого Запада», 2016 год

Вы с годами становитесь только интереснее. В чем секрет?

Сейчас мне 78, но каждый день я работаю, работаю и работаю — вот в этом, должно быть, весь секрет. Моя жена Стелла постоянно волнуется: переживает за мое здоровье. Пытаюсь ее убедить в том, что все хорошо, но такова, видимо, ее природа — волноваться. Однажды в Канаде мы снимали сцену в разваленном старом сарае с пауками, где из всех щелей дул пронизывающий ветер. Стелла приехала на площадку, и я решил показать ей наш сарай: смотри, мол, какая красота. А она — в ужасе. Долго не могла успокоиться: «Неужели тебе действительно все это нравится? Неужели ты готов до конца своих дней быть актером и сниматься в таких условиях?». Я ей ответил, что не просто готов, я иначе и не могу. Это моя жизнь, моя страсть. И пока здоровье мне позволяет, я буду сниматься. Я не знаю, как и что работает с научной точки зрения, но уверен: заучивание ролей позволяет моему мозгу оставаться активным. Мне нравится просыпаться по утрам, приезжать на съемочную площадку, пить обязательную чашку кофе, завтракать, а потом приступать к съемкам. Для меня это естественный ход вещей. Удовольствие от работы — вот что важно. Помню, как умирающий от эмфиземы Леонард Бернстайн дирижировал в Германии: если не ошибаюсь, давали Девятую симфонию Бетховена. Мощное зрелище: умирающий титан собрал все силы, чтобы взорвать пространство своим талантом. Я считаю, такие личности, как Бернстайн или тот же Оливье, живут долго и активно именно благодаря силе таланта.

Слушаю вас и не могу отделаться от мысли, что у вас сейчас очень счастливый период в жизни. Все в вас гармонично и прекрасно. Что это: мудрость, опыт?

Это старость.